Ольга Ключарева (olgakl1971) wrote,
Ольга Ключарева
olgakl1971

Category:

А вот что я в этот день читаю.

Это малоизвестная книжка Владимира Иванова, который играл Кошевого в «Молодой гвардии». Что тут хорошо, так это, несмотря на некоторый неизбежный флёр пафоса, - подлинность. Вообще, нужно очень хорошо чувствовать разницу между подлинными историями и фальшью. «Молодая гвардия» - это искусство. «Кубанские казаки» - фальшь и показуха. Кстати говоря… Лени Рифеншталь - это искусство и подлинность. В чём вообще разница, какие критерии? А хрен его знает!))) Можно порассуждать, но зачем? Кто чувствует и понимает, тот и так знает.

Читаю с огромным удовольствием и вспоминаю параллельно один давний спектакль Левертова в ГИТИСе. На темы Гражданской. И там была подлинность. В чем? В вере в идею. И в то, что они правы. Как эти мальчишки играли у Левертова, боже мой! Откуда они взяли всё это? Что он им такое мог сказать, рассказать, внушить? Загадка. Тайна таланта - она не фунт изюма)

Владимир Иванов на Кошевом, конечно, помешался. Буквально. Это и по фильму ясно, и по этой книге тоже. Еще бы! Когда бабушка Олега Володю увидела, она решила, что это воскрес Олег. И побежала к нему, и кричала, что вот, Олег пришел. От одного этого можно было с ума сойти. А ведь он жил в этой семье не один месяц, и они его очень любили, всё ему рассказывали, и бабушка и мать всё время были в состоянии раздвоения: катастрофа потери одновременно с присутствием такого похожего на их Олега человека.

Ещё в книжке Иванов несколько раз упоминает Сергея Гурзо. Я знакома с его родной сестрой очень близко, и она мне время от времени тоже разные истории рассказывает и кое-что дарит, с ним связанное. В принципе, нужно будет собраться и сделать хотя бы очерк, рассказик какой-то. Очень много интересного. Он был отличный артист, но только не сложилось. Погубила, конечно, водка, но ещё и то, что, возможно, нужно было идти не в кино-, а в театральный институт. В дипломных спектаклях у него были характерные роли, и он был очень в них интересен. А в кино получились только довольно однотипные положительные герои, а потом - долгий простой. Ну, о Сергее попозже. Хотя он тоже просто классный в фильме, правда?

Теперь - большой кусок из книги Иванова:

«Рассказать о съемках каждого эпизода, каждого кадра в отдельности невозможно, да и ненужно. Особенно же памятна мне сцена казни. Я попросил Сергея Аполлинарьевича предупредить меня дней за десять до того, как будем ее снимать.

- Почему именно за десять?

- Хочу объявить себе голодовку.

- Это тебе не помешает?

- Нет. Наоборот, поможет.

- По всей вероятности, ты задумал правильно. В общем, это твое дело. Я дам тебе перед

этой сценой несколько дней отдыха, чтобы ты смог все обдумать и сосредоточиться.

И он действительно предупредил меня дней за десять. И, хотя я ждал этого сообщения, оно показалось мне неожиданным и даже страшным. В душу вселилась паника, и меня стали терзать сомнения: смогу ли я с достаточной силой показать страшную трагедию войны? Одно дело играть роль в театре, где на тебя смотрит несколько сот людей, другое дело в кино, где на тебя будут смотреть миллионы и миллионы зрителей.

Решил ничего не есть за четверо суток до съемок этой сцены. Так и поступил. Четверо суток разрешал себе только пить воду и сохранял одиночество. Нужно было без остатка отождествиться с тяжелой атмосферой тюремной обстановки. Заставлял себя подолгу сидеть в сыром подвале или темном чулане. Трудно представить все, что я пережил за это время. Наконец настал срок! Мне казалось, что я достаточно хорошо подготовился к съемке. Но в ту ночь, когда мы должны были снимать, вдруг разыгралась непогода. Мокрый снег стал залетать в объектив. Снимать стало совершенно невозможно. Съемки перенесли на двое суток. Тогда я разрешил себе есть сахар, но не более двух кусочков в день. К тому времени, когда состоялась съемка этой ответственной сцены, я еле стоял на

ногах. У меня пошатывались зубы, кровь сочилась не только из разбухших десен, но даже из-под ногтей.

Вечером на базе, которая находилась в помещении бывшего ремесленного училища, костюмеры одели нас в рваную одежду, гримеры загримировали. И вот все мы, исполнители ролей молодогвардейцев, едем в открытых rpузовикax по темной, непроглядной дороге. Грузовики качаются и подрагивают на ухабах. Мы едем по безлюдной степи. В небе появились первые звезды. Нас везут за город, к шурфу шахты 5, где погибли молодогвардейцы. В кузовах, у кабин стоят в фашистских мундирах актеры-статисты с автоматами наперевес. Чтобы не упасть, мы прижимаемся друг к другу, крепко держимся за руки. Мне и впрямь кажется, что нас везут на казнь. Все молчат. По дороге Сергей Гурзо, наклонившись, тихо спрашивает меня:

- Как ты себя чувствуешь?

- Мне страшно.

- Мне тоже, - признается он.

Неожиданно с неба посыпалась снежная крупа. Стало намного холоднее. Но снег быстро прекратился.

- Небо за нас, - сказал Сергей.

- Чего? - не понял я.

- Я говорю, небо за нас... Молодогвардейцев казнили зимой, когда был снег. И сейчас снег идет.

Наконец нас привезли на съемочную площадка, к шурфу шахты 5. Босые, полураздетые, мы ступаем на холодную землю. Дует ледяной ветер. Темноту

рассекают лучи прожекторов. Откуда-то слышится собачий лай. На терриконах неподвижно стоят исполнители ролей гитлеровских солдат. Их безмолвное присутствие усиливает общее впечатление. Вглядываюсь в темноту и замечаю, что вокруг съемочной площадки собралась огромная

толпа народа. Это краснодонцы. Едва они yвидели, как мы вылезаем из грузовиков, как тут жe послышался плач, а затем и истошные крики. Съемку нельзя было начинать: все посторонние звуки попадали на пленку. Пришлось съемочную площадку на большом расстоянии оцепить подразделениями солдат, которые участвовали в съемках. Плач краснодонцев растеребил и наши нервы. Горло сжали спазмы. Одеревеневшее тело не слушалось. Герасимов тоже нервничал. Он часто подходил, поправлял мне волосы, но не говорил ни слова. Лишь много позже, когда былo сделано оцепление и операторская группа подготовилась, когда были зажжены прожектора и когда пора было давать команду начинать, он подошел, заглянул мне в глаза и, сдерживая слезы, покусывая

бледные, дрожащие губы, прошептал:

- Давай!

Через фильмофонограф включили запись музыки. Съемка сцены началась. Когда музыка смолкла, я проговорил финальный монолог, и меня сбросили в шурф. Я больно ударился головой о край каменистой породы и едва не потерял сознание. Остальные тоже произносили свои последние монологи и падали уже на меня. Было очень больно.

Съемки сцены закончились. Нас вытащили из шурфa. Сильно кружилась голова, но сквозь звон в ушах я услышал взволнованный диалог между Герасимовым и Рапопортом.

Герасимов:

- Ну как, Владимир Абрамович, будем снимать второй раз? У меня все было хорошо. Артисты играли отлично. Я могу больше не снимать.

Рапопорт:

- У меня тоже вce хорошо. У Кошевого так светились глаза, он с такой ненавистью смотрел в объектив, что я едва не бросил аппарат. Резкость на протяжении всей панорамы была xopoшая. Можно больше не снимать.

Герасимов:

- Я тоже так думаю. Надо только доснять Кошевого крупным планом. Остальных актеров можно отпустить.

Последовала команда об окончании съемки, но товарищи, которые освободились, не уходили со съемочной площадки. Они ждали, когда закончатся съемки моего крупного плана. Снят он был очень быстро, без дубля.

Опять автомобильные фары высвечивают черную степь, опять нас везут, теперь со съемочной площадки, в город, на тех же трофейных грузовиках. На меня кто-то накинул тулуп. Неожиданно машины останавливаются. Оказалось, что краснодонцы не ушли домой. Они ждут нас на дороге. Помогаем им сесть в машины. Они со слезами начинают нас целовать, как будто мы только что воскресли из мертвых.

- Олега-а! Живо-ой! - кричит пожилой шахтер, стискивая меня железными ручищами. Меня целуют женщины. Я знаю их в лицо, это родственники погибших молодогвардейцев. Они плачут.

Кто-то запел: «По долинам и по взгорьям шла дивизии вперед…» Пока ехали до Краснодона, спели много песен, но я петь не мог: у меня не хватало дыхания. Чувствовал себя скверно и боялся, что вот-вот потеряю сознание.

На машинах нас подвезли к общежитию, где мы и расстались с краснодонцами. В коридоре нас встречает администратор Иосиф Боярский и предлагает всем растереться тройным одеколоном. Но caм я растираться не в силах, меня растирают товарищи.

Подходит медсестра в белом халате.

- Как вы себя чувствуете? - спрашивает она.

- Очень плохо, весь дрожу.

- Почему? Вам холодно?

- Нет. Мне очень жарко. Я хочу пить.

- Это нервное. Придется принять лекарство.

Она дает мне таблетки. Запиваю их водой. Кто-то приносит котелок с теплой пшенной кашей. Быстро уничтожаю содержимое котелка. Потом мне дают выпить сто граммов спирта, ведут в какую-то комнатушку, укладывают в постель. И я сплю около суток».

Tags: Кино, Личность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments