Ольга Ключарева (olgakl1971) wrote,
Ольга Ключарева
olgakl1971

Category:

О тяжёлом. Онкология у близкого человека. От начала и до конца. Первая часть

Некоторое время назад, практически сразу после похорон мамы, я решила опубликовать в фейсбуке свои заметки по горячим следам. Мне хотелось привлечь внимание к нашей, в общем, частной и похожей на другие истории, поскольку, на мой взгляд, в наше время существует и устоялось некое мнение в отношении системы медпомощи и хосписов в части работы с онкологией. В отношении медпомощи и персонала, который занимается этим, расхожее мнение таково: медицина бессильна, а то, что сделано, было благом. В отношении же хосписов и сотрудников паллиативной службы распространённое мнение, в общем, звучит так: «Эти люди почти святые, и не надо их трогать! Они каждый день работают на износ!» То и другое, по меньшей мере, спорно. То и другое - неотъемлемая часть системы координат, существующих и в нашей стране, и в наших головах. То и другое отражает суть нашей ментальности. Вот примерно этим я и руководствовалась.

Те публикации в нескольких частях прошли, друзья мне посочувствовали, но дальше дело не пошло. Я попыталась ситуацию отпустить, мне это, в целом, как считаю, удалось, но теперь я решила поделиться этим текстом и с вами. Публикую без всякой правки - тот самый текст, который был написан тогда.

Часть 1.

(от 13.05.2018)

То, о чём я сейчас напишу, не понравится очень многим. Многих же и оттолкнёт. Ибо: а).Трудная и закрытая тема сама по себе; б).Сказанное, к сожалению, пойдёт вразрез с некоторыми удобными и уже достаточно прочно укоренившимися стереотипами; в). На том, о чём будет прочтено вами (теми, кто дотерпит и прочтёт до конца), ничего, к сожалению, не построить. А вот почему тяжело, почему стереотипы и почему не построить - надеюсь, станет ясно ниже.

Мы с мамой жили с присутствием в нашей повседневности известного диагноза порядка восьми-десяти лет. Мне в точности неизвестно, когда же случилось это падение на злополучных досках лицом вперёд (доски эти ныне убраны, они несколько лет служили перегородками и мостками стройплощадке торгового центра; несколько лет - из-за тяжб жителей района, которые, в конечном счёте, и лишились из-за этого центра воздуха, зелени, палисадника и даже света: стены центра почти вплотную примыкают к соседнему жилому дому; и несколько лет находившиеся там доски стали вылезать из своих пазов и торчали в разные стороны; о них мама и споткнулась, когда шла на работу) - так, что мама даже не успела выставить руки вперёд. Удар пришёлся на грудь. Через пару месяцев, во время осмотра, на итоговом снимке, обнаружилась маленькая точка. Мама не обратила на неё внимания - точнее, постаралась не думать о ней. И ничего никому не сказала. Года через три-четыре, когда появились боли, когда нас направили на обследование и когда, по его итогам, уже был вердикт «IV стадия», - всё стало ясно. О том, что «можно было раньше, можно было удалить и не вспоминать», надеюсь, говорить не нужно.

Мы жили и боролись, как могли, после того, как узнали диагноз и ситуацию, с апреля 2014 года по май 2018 года. Что было предпринято, перечислю. Во-первых, обследования, включая стинтиграфию, по которой были выявлены воспалительные процессы в костной ткани. Онкологами эти очаги определялись не исключительно как метастазы, и, на мой взгляд, это было верным, поскольку такие явления как остеартроз в прогрессирующей стадии, также дают воспалительные очаги. Во-вторых, поскольку нам очень повезло с районным онкологом, Юлией Алексеевной Архиповой, сразу был назначен очень верный, насколько я теперь понимаю, лечебный комплекс. Точнее, поддерживающий. Это: Анастарозол, бисфосфонаты (Клобир) и, поскольку были уже боли, Трамадол. В какой-то момент в терапию был включён фентониловый пластырь, но, после месяца использования, от него было решено отказаться - побочных эффектов было больше, а возможности продержаться на Трамадоле со временем оказались выше. Мы пробыли на данной терапии полгода. По итогам полугодовой терапии и наблюдений, Клобир и Трамадол были исключены, т.к. боли (прошу внимания!!!) исчезли. Этот феномен до сей поры не признаётся онкологами как безоговорочный. Однако Юлия Алексеевна в своей практике придерживалась именно такой тактики и, как видим, на определённых пациентов и на определённых этапах это полностью оправдывалось.

Все четыре последних года, когда нам удалось избавиться от сильных болей, мама вела достаточно активную жизнь: сажала на даче всякие культуры, ухаживала за цветами, ежедневно гуляла. Не говоря уже о том, что у неё до последних недель жизни, была совершенно ясная голова. Она почти непрерывно читала. Были разные ситуации и моменты. В целом же всё было более или менее в порядке.

Я тоже смогла, до поры-до времени вздохнуть свободно - ездила, работала. И конечно, не забывала поддерживать маму морально и физически: несмотря на временное затишье по основному заболеванию, у мамы, к сожалению, были все возможные варианты сопутствующих. Те, кто меня знает давно, помнит и мои записи обо всех прелестях росздрава России, и о нравах и привычках работников этого самого «здрава», и об отдельных людях, которые есть редчайшие исключения из этих системных усреднённых правил, на которых, к сожалению, наш «здрав» пока и держится…

12 января 2018 года я повезла маму на машине в поликлинику для обследования—эхо-графии (не знаю в точности, как это называется), для установления причин ухудшения состояния сердца. Как обычно, высадив маму возле поликлиники, я скорее поехала искать место для парковки, ибо, как вы, вероятно, знаете, возле лечебных учреждений теперь не то что стоянка, а даже остановка запрещена! Ездила и искала место я минут семь, шла к маме потом еще минут семь. Затем, во время обследования, маму оставили на полчаса раздетую наедине то ли с кондиционером, то ли с открытым окном. Затем она ждала меня на улице, пока я подъеду за ней с разрешённого для парковки места. По итогам, через два-три дня, мама получила жесточайшее обострение бронхита, жёсткий и глубокий кашель и, как следствие, резкое обрушение иммунной системы и всего организма.

Боли вернулись. Вернулись обезболивающие. Приехал онколог. Сказал, что, возможно, судя по локализации болей, это межрёберная невралгия. То же подтвердила районный невролог. Мы пропили курсом несколько препаратов из этого разряда. Помогло, но слабо. Невролог и онколог настаивали на КТ - по его итогам картина была бы гораздо полнее и яснее. Оба специалиста настаивали именно на более глубоких обследованиях, поскольку боли не были стопроцентно, по их мнению, похожи на онкологические - прежде всего, потому, что в покое они совершенно исчезали, а в онкологии это практически исключено. КТ делать было нельзя из-за холодов на улице. Отложили вопрос до весны. Боли усиливались.  Я решила искать выход через службу паллиативной помощи. Ответили через десять минут после моего письма к ним, перезвонили, согласовали, и менее чем через сутки у нас была сотрудник Центра Паллиативной Помощи, а точнее - Хосписа №8, который теперь, как и все хосписы Москвы, являются филиалами ЦПП.

Сотрудница хосписа - паллиативщик с 18-летним стажем из города Новокузнецка, во-первых, стала задавать такие вопросы: «Это кто вам сказал, что у вас межрёберная? Это кто такую глупость сказал? А они понимают вообще, о чём они говорят? Они все отличные ребята, но они в принципе мало что понимают! А вы почему мне такие вопросы задаёте? Вы видели стинтиграфию???» И т.д. и т.п. По итогам её визита, мама мне сказала: «Она меня совершенно подавила своей энергией!»

Да. Это точно. Энергиии, жизнелюбия, своеобразной какой-то (уж не обижайтесь, дорогие сотрудники!) «деревенской» простоты и какого-то странного диктата «мы любим жизнь, и вы должны её любить!» этим людям не занимать. Будет это проявляться и далее. Пока же скажу одно: это далеко не всегда хорошо и на пользу.

Итак. Вот программа, назначенная сотрудницей хосписа - паллиативным работником:

- Морфин - 10 мг (2 р. в день);

- Прегабалин (он же - Лирика), дозировку не вспомню сейчас;

- Пенталгин Н (1 т. 3 р.в день);

- Диклофенак - 100 мг - 1 т. в день.

Мама честно начала принимать препараты и днём потеряла сознание. Я её еле поймала налету. Упало всё: давление - до 80 верхнее, сахар - до 3 единиц. Практически кома.

Поехала к онкологу. Онколог удивился крайне и сказал, что вообще-то Прегабалин (Лирика) - препарат, которым выводят из состояния ломки наркоманов. А Диклофенак - активный провокатор абсолютно нежелательных эффектов с желудочно-кишечным трактом. Он также высказал сомнение, что Морфин, без промежуточных проб других вариантов (таких как фентониловый пластырь, сочетанные варианты Трамадола, Димедрола, Анальгина и т.д.) сейчас необходим и что всё обойдётся без последствий. Ибо Морфин организм чрезвычайно ослабляет, и, прежде всего, рушит иммунитет, сопротивляемость организма к росту новых раковых клеток. Да, вот такой парадокс от морфина. До его внедрения в нашу программу боли хоть и существовали, однако их можно было терпеть (хотя терпеть боль нельзя, и на этом и строится программа у хосписов и паллиативщиков!) и, самое главное, мама ходила, разговаривала, смотрела телевизор, по-прежнему много читала и была относительно активна. Именно с Морфином началось активное приближение конца.

Теперь я понимаю, что все разговоры о том, что «бабушка сидит у вас сейчас, скукожившись, а с мофрином она развернётся, привыкнет к нему, у неё появится интерес к жизни» были лишь о том, что, возможно, это будет именно так, а, возможно - совсем иначе. Ибо - у кого как. Мне бы уже тогда распознать вовремя ситуацию. Понять, что слабость и апатия, заторможенность сознания и речи - вовсе не «привыкание» к морфину. А именно тотальное ослабление всего организма. Нужно было усиливать дозу Клобира, продолжать Трамадол, ввести Фентонил и наблюдать. Мне же казалось, что в хосписе, под присмотром, в условиях приёма всех препаратов (и текущих, и по онкологии) строго по схеме и по часам, окажет положительный эффект. О том же мне говорили и все врачи, включая онколога, который сказал: «По крайней мере, там, под наблюдением, подберут и обезболивание, и прокапают её, и питание наладят, да и вообще, насколько я знаю, там неплохая обстановка».

Пока всё шло вроде бы в верном русле, и я направилась на разведку в Хоспис №8 «Некрасовка».

Часть 2

(от 27.05.2018)

Ну, так. Нужно как-то закрывать и тему, и двери. Да, все эти 26 дней я стремлюсь расставить окончательно все точки и закрыть, наконец, двери. Двери в прошедшие испытания, длившиеся четыре года. По поводу того, «слышит» ли мама, «видит» ли мама, «знает» ли мама, «трудно ли там» маме - на все эти вопросы я отвечу сразу и здесь. Не «видит», не «слышит», не «трудно». Во всяком случае, в тех понятиях и словах, которые мы, человеческий биологический вид, получивший в своё, какое-то загадочное время, сильнейший стрессовый толчок, катастрофический импульс к пониманию себя самих и к тому, что, в конечном счёте превратилось в мышление и мыслительные процессы, обрекли самих для себя на неясное и необъяснимое, тревожащее и не имеющее ответа - как так возможно, чтобы жизнь закончилась со смертью. На протяжении своей эволюции и пытаемся, отторгая, отталкивая все разумные объяснения - объяснить удобным для нас способом - и утешиться. В разных вариантах. Различность способов (тотемизм, язычество, религии, коих - множество) сама по себе уже и говорит о том, что попытки были и останутся тщетными.

Что чувствую и понимаю конкретно я. Что образовалась пустота. Которую я с каждым днём заполняю. Не вещами (вещи все останутся, я решила ничего не менять, не выбрасывать, не переставлять в течение, как минимум, года), а мыслями и действиями. Ушедшая жизнь близкого человека замещается чем-то новым. Мысли о близости, о том, что вот, мама пришла и сидит рядом, читает или шьёт или даже разговаривает со мной - да, существуют, однако это, по моему мнению, есть ничто иное как химия мысли. Мама ушла куда-то очень далеко - вот самое ясное ощущение, и вот - самое точное объяснение того, как я это чувствую.

Как видите, я свободна от предрассудков. Я не боюсь начать, продолжить, понять, добраться до сути. Моя мама была биологом. Она обладала живым, конкретным, лёгким и точным умом. Она закончила школу с серебряной медалью, а в МГУ, на биофаке, была одной из лучших. Она почти сорок лет отпахала в ММСУ им.Евдокимова (теперь он так называется), откуда, по выходе её на пенсию, от «дружного коллектива» - ни в течение всех этих лет, ни сейчас - ни ответа, ни привета. В лучшие свои годы и время, которое застала и мама, это была достаточно любопытная и во многом ещё экспериментальная платформа по практике и экспериментам в области челюстно-лицевой хирургии. Мама одно время сотрудничала и с моргом, откуда привозила человеческие органы, где общалась с патологоанатомами и т.д. Говорю это для того, чтобы пояснить одно: ни мама, ни я никогда в жизни не отталкивали от себя («ой, не говорите, а то на вас перейдёт, тьфу-тьфу») эти темы, прекрасно понимали (и я понимаю и осознаю это и сегодня), что правда зиждется на конкретике и осязаемых вещах. Добавлю тут, что, конечно, я - гораздо менее «научный и конкретный, материальный» человек, нежели была она. Однако говорить, рассуждать, думать о безусловной конечности жизни, не бояться её и продолжать жить сегодня-сейчас-здесь - это у нас, думаю, общее.

Итак, я продолжаю.

Славный Росздрав, славная поликлиника! Сколько, дорогие наши «учреждения здравоохра», мы с вами съели соли без хлеба! Сколько дней и самоотверженности мне стоило добиться хотя бы приёма у кардиологов у вас! Сколько раз я уходила от вас без лекарств. И даже (да-да!) - без обезболивающих! Потому что, видите ли, тётка в тапочках взяла и закрыла на ключ в своём сейфе все свои журналы учёта по обезболиванию и спокойно пошла гулять на новогодние праздники. Потому что «а печати нет, потому что девочка с печатью в отпуске» (как мне хотелось, по выходе девочки из отпуска, шлёпнуть её этой печатью в лоб!); потому что «а вы знаете, у неё кардиограмма хорошая, зачем ей к кардиологу?»; потому что «а где вы, вот лично вы, видите показания к госпитализации и назначению капельниц?»

И, наконец, когда нам казалось, что, уже добившись и адекватной терапии, и расположения нового врачебного персонала, и внимания специалистов,  мы должны сделать ещё один маааленький шажок - попав к новому кардиологу, сделать, наконец, исследование, которого нам в течение нескольких лет упорно не назначал кардиолог прежний, - вот тут-то всё и началось!

Во время проведения исследования эхо-графии мама простудилась - то ли окно открытое, то ли кондиционер. 12 января, зима. До процедуры и после неё она постояла по 10 минут на улице, ожидая меня на машине (потому что, знаете же, что парковаться и даже останавливаться возле поликлиник сейчас нельзя - везде знаки, информаторы-стукачи пенсионного возраста - я однажды чуть не побила такого, а теперь ещё и камеры будут) - и простудилась окончательно. Иммунная система рухнула очень жёстко. Обострение бронхита, чудовищный кашель. Вернулись боли.

Сделаю отступление и напомню одну вещь. Которую упорно не хотят замечать даже специалисты. В 2014 году, когда болевые рецидивы пришли к нам, мы, встав на учёт в районном онкодиспансере, сделав сцинтиграфию (да, множественные воспалительные очаги, которые, правда, можно толковать и как метастазы, и как результат процессов, связанных с остеартрозом, что и подтвердилось впоследствии) попали к онкологу Юлии Алексеевне Архиповой. До этого она сама лечилась от того же заболевания и кое-что в этом понимала - и на основе практики, и на основе опыта. Я Юлию Алексеевну взяла, посадила в машину, и мы поехали к нам домой. Юлия Алексеевна посмотрела маму, переговорила с ней и назначила следующую схему (друзья, внимание, не думайте, что это никого не коснётся, учтите, пожалуйста, то, о чём я сейчас пишу, на возможное будущее - своё и близких!):

- Анастрозол (в течение 5 лет, по 1 таблетке 1 раз в день);

- Клобир (бисфосфонат) - от 1 600 до 2 400 мг. и - по потребности - выше, в день;

-Трамадол (до 400 мг. в день).

К данной схеме затем пришлось подключить фентонил, пластыри. Затем от него отказались - головокружение, слабость. Это уже наркотик.

На этой схеме Юлия Алексеевна велела продержаться три-четыре месяца. Сказала, что боли точно должны уйти.

Через слабость, рвоту и иные побочные явления - месяцы эти мы выдержали. Внимание! Боли ушли!

Тогда Юлия Алексеевна мне сказала: морфин - в самую последнюю очередь, а если можно - без него совсем. Это крест, это самое последнее, и это абсолютный конец. Я запомнила.

Четыре года мы жили более или менее спокойно.

Настал черёд взять своё бронхиту, новому толчку и сдвигам в иммунной системе, и, насколько я теперь понимаю, во всём организме. Всего лишь - потому, что я потащила её на исследование, которое (алилуйя!) нам, наконец, назначили.

Новый онколог. Молодой, умный, внимательный. Арам Арменович Арутюнян. (Не продержался долго в диспансере, уволился, порядочный, профессионал). Тоже без всяких вопросов согласился приехать домой. Тоже подтвердил, что всё, что видно на сцинтиграфии, есть вовсе не обязательно есть метастазы. Посоветовал невролога и КТ. На КТ зимой мы ехать не могли. Невролог азначила некую общую схему, не помогло. Однако на фоне уколов трамадола (и особенно коктеля трамадол+димедрол), а также назначенных неврологом препаратов, боль притуплялась. Мы возобновили приём бисфосфонатов.

Следовать ли рекомендациям районного онколога? Попробовать ли подключить паллиативную помощь, чтобы, по-возможности, совершенно исключить боли? Перед таким выбором стояла я. И решила всё-таки подключать паллиативщиков. Плохого ведь не будет, только хорошее, они ведь специалисты, - так думала я. Онколог также одобрял решение, и прозвучала от него такая фраза: «А почему бы вам не положить её в хоспис на пару-тройку недель? Там её прокапают, подберут схему и т.д.» Ключевое слово для меня почему-то было «прокапают». Капельницы - в любом случае отлично. А вкупе с обезболиванием - вообще хорошо. Боль уже притупляется, значит, нужно помочь организму восстановиться. В хосписе - всё по расписанию, мама под присмотром… Но никаких капельниц не было. Врачу хосписа было подробно рассказано, как нам удалось в прошлый раз выйти из болевых состояний. Было рассказано. Не виню её. Возможно, в её практике не было таких случаев.

Итак, у нас началась новая страница в истории. Она же оказалась и последней страницей. Но я об этом не догадывалась. Не догадывалась и мама. Мы делали всё, чтобы утишить боль, притупить её и надеялись выйти на те же результаты, что и четыре года назад. Вопрос был только - справится ли рухнувший на почве проклятой простуды и бронхита организм, но мы надеялись.

Мама ходила по квартире, готовила, сморела мои фотографии из поездок, читала, обсуждала со мной и с подругами какие-то дела. Она жила.

Приехала паллиативщица (надо сказать, что работают они быстро - в воскресенье я написала электронное письмо, перезвонили через 10 минут, уточнили детали, затем я переслала по электронке же все документы, и в понедельник в первой половине дня паллиативщица уже сидела у нас). Сразу хочу сделать оговорку. «Паллиативщицей» я буду называть её и далее. Это не врач. Это именно человек, который должен подобрать вам оптимальную схему обезболивания. Оптимизация оптимизацией и оказалась: они всех сажают на морфин. Так произошло и нашем случае. «О, нет, 10 мг. - это детская доза! О, да, к сожалению, теперь только морфин! Но, да, бабушки наши оживают, у них появляется аппетит и интерес к жизни! Да-да, на морфине, что вас так удивляет? И что? И что сказал вам онколог и невролог??? Они все хорошие ребята, но они мало что понимают!» О схеме этого обезболивания я писала и в прошлый раз, но повторю и тут:

- Морфин - 10 мг - утро-вечер;

- Диклофенак;

- Прегабалин, он же Лирика (препарат, который, оказывается, назначают наркоманам при ломках, и после двух таблеток моя мама рухнула в глубокий обморок);

- Пенталгин H.

От этой схемы маме стало резко хуже уже на третий день. «Доченька. Я этот морфин больше принимать не буду, лучше я умру».

Паллиативщица на это: «Ну, что же. Она потом всё равно вернётся к морфину, только уже на другом уровне. Тошнота - это привыкание, слабость - это привыкание, продолжайте принимать!»

Меж тем, я очень устала. И ещё приближалась поездка, которую я пока отменять не хотела. Вся эта история вместе, плюс - дружные советы врачей всё-таки положить маму в хоспис, под присмотр и на подбор адекватной терапии, в зависимости от того, как организм будет откликаться на те или иные препараты обезболивания, - всё это подталкивало к решению действительно положить маму в хоспис.

Стала читать в интернете, выбирать. Ближайшим к нам оказался «Некрасовка», №8. Все они сейчас называются филиалами ЦПП - центрального отделения Центра Паллиативной помощи, что в Марьиной Роще. Туда тоже был вариант лечь - остановило меня сам факт, что это, в общем, больница, и там, насколько я могла судить, лежат не только онкологические больные. Время было ещё весеннее - грипп и другие инфекции. И поехала я в «Некрасовку». Об этом хосписе есть фильм. Вот он:




Читала и отзывы. Разные. Но в целом, впечатление по отзывам, скорее, хорошее. Меня встретили, провели по всему зданию, показали зимний сад, животных в клетках, палаты, что больные едят и т.д. И вот, далее - эпизод чрезвычайно любопытный. Привожу наш диалог с сотрудницей хосписа полностью. Происходил он, уже когда мы с сотрудницей прощались, в центральном холле хосписа.

- Хорошо. Вы планируете положить маму 12-го? У нас есть места.

- Да, нам бы хотелось 12-го. Мне улетать 15-го вечером, так что я бы хотела, чтобы мама адаптировалась к новым условиям с моей помощью.

- Итак, что у вас сейчас? Какое обезболивание?

- Морфин. Два раза в день по 10 мг.

- А вы знаете, у нас его нет?

- Как нет?

- Такой дозы нет. Есть только по 65 мг.

- Это очень много, ей это нельзя. А почему вы меня раньше об этом не предупреждали?

- А мы не знали, что у вас за схема. А давайте вы лучше её положите в ЦПП?

(Однако, - подумала я. - Как всё просто: «давайте вы сегодня думаете положить её к нам, а завтра уже передумаете и начнёте всё сначала?»)

- А там есть морфин 10 мг?

- Да не знаю… Но там - Фонд «Вера», там…

- Да. Там Анна Федермессер. Хорошо. Я постараюсь встретиться с ней и изложить вашу ситуацию с недостатком определённых дозировок морфина в Росздрав, в письме. У меня есть такой опыт. Кроме того, я журналист, и у меня есть возможность придать вашу проблему огласке. Всего доброго.

- Ой! Пока не надо ничего делать, писать, ладно? Я не знаю… Я спрошу…

- Что вы спросите? Вы же сказали - у вас нет. Я разберусь.

Уже на самом пороге она меня догнала. И сказала, что такой морфин нашёлся…

Странно, да? Что это было? Может быть, в последние мамины дни она вместо - вначале 20 мг. в день, а затем 40 мг. (доктор сообщила мне, что они увеличивают дозу и переходят на уколы с таблеток) решили давать ей 65 мг.? За неимением? Что вообще у них творится с наличием и дозировками? У меня не было ответа тогда, нет и сейчас. Я только знаю одно: альтернативы морфину у них нет или они её не видят. Они не признают комбинаций бисфосфонатов и коктейлей трамадола с другими обезболивающими. Они сразу переходят на морфин. Который глушит всё: сознание, волю, мыслительные процессы, речь - всё!  Так произошло и с мамой, которая начала жаловаться на опасные рецидивы с первых же дней приёма морфина.

И был ещё один момент. Когда мы, накануне 12 апреля - дня отъезда в хоспис - получали звонки с уточнениями, что да, мы действительно приедем, нет, нам не нужна перевозка, нет, мы точно приедем сами, да, мама ходит, а затем, часа через полтора - вдруг еще один звонок: «Вы знаете, у нас свободных мест нет!» Хотя позже места появились. То есть, то нет, то опять нет, то опять есть… Оптимизма ни мне, ни маме это всё не добавляло… Она нервничала, я это видела - и нервничала очень сильно!

Ну, а дальше я буду писать о хосписе. И кто осилит это сейчас, может читать сейчас, кто не осилит - может сохранить мой текст или вернуться к нему позже. Ну, а кому не надо, кто думает иначе, кто считает, что с ним-то уж - никогда - тем желаю здоровья и долгих лет.

Tags: Медицина, Онкология, Рак
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments