Ольга Ключарева (olgakl1971) wrote,
Ольга Ключарева
olgakl1971

Categories:

О тяжёлом. Вторая часть

Продолжаю публикацию своих майских записей в фейсбуке о том, что происходило в последние недели жизни мамы.
Начало смотрите в предыдущем посте, здесь.

Часть 3

(от 28.05.2018)

ХОСПИС

Хоспис «Некрасовка» находится ровно посередине старой и новой жизни. Старая жизнь пока теплится в изуродованных в 80-е-90-е годы беспорядочным строительством, но не сломавшихся Люберцах, новая - в монструозном башенном, многоэтажном жилом гетто под тем же злополучным названием Некрасовка.

Небольшое округлое симпатичное здание. Фильм о хосписе (дублирую):




Внутри тоже симпатично, симпатично и снаружи: садик, беседки, дорожки, кормушки. Когда мы туда приехали, мама сразу заметила такую - раскрашенную и маленькую, уютную - кормушку. Когда маме станет лучше, когда боли утихнут, она сможет здесь гулять, - думала я. - Она сможет выходить в холл и смотреть на попугая, выбрать из библиотеки книжки (кстати, книгу Дины Рубиной маме не дали, подскочила какая-то девка-медсестра, отобрала книгу и сунула её обратно на полку!), общаться с медсёстрами. Так я думала. И пока что (за исключением эпизода с дозировкой морфина) меня не смущало ничего.

Нас приняла симпатичная тётенька. Которая сразу сказала: «А теперь - купаться!» Купаться маме было в последнее время очень трудно. А в новых условиях… Она немного посопротивлялась, но я вместе с тётенькой настаивала. Тут вроде бы приспособлено всё. Ладно. Разделись. Прикатили они каталку с постеленной на неё клеёнчатой штуковиной. Предложили маме на неё влезть и ползать на ней, пока не найдётся удобное положение. Боли усилились сразу же. Затем каталку прокатили в ванную комнату. Двери закрыли. Но мама сразу же сказала, что чувствует сквозняк. Ей не поверили, но, оказывается, дверь в палату не закрывается вообще почти никогда, и сквозняк был. Подробности самого мытья я, конечно, опущу. Но. По итогам мама мне сказала тихонько: «Не знаю, останусь ли я жива после этого…»

То есть, вот вам иллюстрация №1: все должны подчиняться данности и распорядку. А именно - проходить процедуру мытья. Простужается ли больной, комфортно ли ему, испытывает ли он при этом боль - неважно!

И когда мне, за два дня до маминой смерти, сообщили, что её снова купали, - я впала в ступор! Меня потом уверяли, это было только обтирание, но - кто знает?

Там вообще странно… Да, есть волонтёры. Такие бравые молодые ребята. Но, допустим, мама хотела подстричься. Она тогда была ещё в сознании. К ней никто не подошёл и не спросил. Уже потом, в двух больших мешках, которые мне передали, когда я забирала её вещи, я обнаружила шоколад, сыр… Они были просто в пакетах - вероятно, маме было уже ни до чего, и она просто складывала всё подряд в пакеты.

О людях и обстановке в хосписе. Да, прекрасный человек - врач. Назову. Валерия Владимировна Богова. Спасибо ей огромное. Она была со мной на связи, всё сообщала. Я пыталась спорить насчёт морфина, однако она отвечала, что больше никаких вариантов не видит, и я ей верила, а постепенное впадание в кому мамы считала по-прежнему «привыканием». Она (а не я!) была рядом с мамой в последние дни. Она меня предупредила, что смерть у таких больных наступает в абсолютно любой момент. Она была со мной честна и открыта до самого конца.

В целом же, обстановочка - не совсем… Медсёстры, например, могут, исполняя последнее желание пациента, дать ему закурить в палате. А во время мытья пациента употребить такое слово как «ляля» - это об известном месте человеческого тела. (Мама, кстати, пришла в ужас от этой «ляли» и говорит мне: «Мммдаа… Вот это уровень!») Да, именно таков средний уровень. Это очень простые, очень жизнелюбивые, энергичные люди. Обыкновенные. Несложные. Сложные, вероятно, не приживается. Однако и вот эта «односложность» свою краску в жизнь и быт этого хосписа вносит немало… От меня не скрылась усмешечка одного паренька (студент, стажёр?), который наблюдал, как голая мама старается перевернуться на этой клеёнке, чтобы перекатиться на кровать - вся в мыле, которое, как я ни старалась, до конца оттереть не смогла. Вот он стоял, наблюдал, чуть посмеивался, а я помогала маме перевернуться. («Мам, ну ничего, это издержки, сосредоточимся на враче и обезболивании!» - «Да я тоже думаю, это же больница, в общем-то. Справлюсь!»)

В один из выходных дней к ним в палату вошёл пьяный мужик, лёг на свободную кровать и захрапел. Это был их рабочий. В одну из ночей решили устроить «учения на случай пожарной тревоги»! Развернули шланги, ворвались в палату, стали выкатывать кровати на улицу!

Был какой-то момент, когда потерялись несколько препаратов по текущим программам мамы, по сопутствующим её заболеваниям. Я срочно побежала и всё купила, а оказалось, что «ну, просто мы положили в другую коробку, у вас же столько лекарств, у нас никто не принимает столько лекарств!» Мама мне потом говорит: «Ну, и что, что у них никто не принимает столько лекарств, а я принимаю? А может быть, давай я поеду домой? Я им столько неудобств создаю!»)

Мама была такой человек - никогда и никого не хотела беспокоить. Не хотела беспокоить она и персонал этого хосписа. Я убеждала, приказывала не пренебрегать тревожной кнопкой и т.д. Но она очень переживала по поводу всего этого, я знаю.

Последние дни - начиная примерно с 19 апреля и до самой, я так понимаю, смерти, маму держали на удвоенной дозе морфина - 40 мг. в день. Трубку она перестала брать тоже примерно с этого дня. Я перезванивала на пост, её будили, она пыталась разговаривать, но я чувствовала: что-то совсем не то. Далеко не то, что было до моего отъезда. По словам доктора, она очень скучала. Я перезванивала, спрашивала маму. Она говорила, что просто не может ни разговаривать, ни ходить, ни даже стоять - а так всё нормально. Дальше - хуже и хуже. Всё так и закончилось - во сне. В глубоком морфинном сне. Организм отказался дальше бороться.

Истина, как обычно, где-то посередине. Возможно, она и в том, что правы были медсёстры, а не я, когда 1 мая утром позвонила на мамин телефон, а ответа не было. Тогда я перезвонила на пост и попросила поднести телефон маме, чтобы она услышала мой голос. На мою просьбу - недовольное и приказывающее: «Перезвоните через 15 минут, у нас будет завтрак, мы попробуем, а сейчас некогда!» - «Из Китая звоню. Дорого…». Пошли. Медсестра в сопровождении коллег. Кричу в трубку: «Мама!» И слышу разговор: «И она мне ещё лекции будет читать! Тут же ясно всё!» - «Ааа… Ну, ты поди, скажи…» Ощущение такое, что недовольным сотрудникам зарплату снизили, и они обсуждают между собой начальство. Дура-дочь, не понимая, что мать уже при смерти, отрывает их от важных дел в подготовке завтрака, читает им лекции, занимаясь ерундой и пытаясь докричаться до матери из своего Китая… Ещё и ездют! Вот такое было ощущение.

Ну, а в тот же день вечером всё и закончилось.

А истина - в том, чтобы разрабатывать индивидуальный подход к каждому, кто туда попадает. Ибо - пока что - действительно превалирует ощущение, что отсюда практически никто домой не возвращается. Я не знаю, как это объяснить. И непреклонность в том, что только и исключительно - морфин! И общее состояние какой-то нарочито-преподнятой бравой весёлости волонтёров и персонала (а подтекст - совсем иной: «Мы пока здоровы. И будем. С нами - уж точно никогда!» И мама это отметила сама - когда мы с ней говорили о том усмехающемся пареньке-практиканте…). И вообще, знаете, там есть всё же ощущение тупика. Растянуто время.

Истина - в том, чтобы хотя бы начать разрабатывать индивидуальный подход в обезболивании. И истина - в том, что необходимо работать с персоналом.

И когда мне демонстрируют Собянина, посетившего тот ЦПП, куда мне предложили («почему бы вам не обратиться туда - ведь там и Фонд, и то, и сё!») - меня начинает тошнить… Я понимаю, что всё это не сдвинется с позиций «системы» ещё очень долго. Системы, которая, так же как и во всём нашем доблестном Росздраве, не ведёт никуда. Системы, которая зиждется на особенностях постсовдеповской ментальности. Во многом. Не во всём.

Мне запомнился молодой парень, которого вывезли на коляске в этот холл, в этот «зимний сад». Вывезли и оставили. И парень сразу же в этой коляске уснул. Уже худой, уже с той самой особой печатью на лице. С кожей серого цвета. Вот в этом сне, который вскоре должен перейти в вечный, - и есть, вероятно, истина. Во всяком случае, парень был спокоен абсолютно. Он спал. Ему ничего больше было не нужно.

Когда 3-го мая я приехала в хоспис, мне в мешках вынесли мамины вещи. Но одежду надо было забирать из палаты. Там всё изменилось. Уже не четыре места, а, по-моему, целых восемь кроватей были завезены (не знаю, как было при маме - однажды она, во время нашего разговора, жаловалась на шум и сказала, что тут прямо проходной двор - любой может зайти и начать орать!), уже совсем другие лица. И лица - пустые совершенно. Очередные смертники… Когда я оставляла здесь маму - так не было.

И - немного о тех, кто старается ситуацию изменить. Да, они стараются. А получается пока, как, я надеюсь, стало уже ясно, очень и очень мало…

Они стараются. Однако я не могу называть этих людей «святыми», «самоотвеженными» и т.д. Они - такие же люди, как мы с вами. Поверьте, ни хуже, ни лучше. Обыкновенные люди. Амбициозные. Возможно, эту тему я разовью позже.

Всё. Благодарю всех за внимание. Выводов не будет. Выводы есть, но здесь, систематизированно, их не будет, они - в моём тексте все. Кто хочет, - поймёт.


Tags: Медицина, Онкология, Рак
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 19 comments