Ольга Ключарева (olgakl1971) wrote,
Ольга Ключарева
olgakl1971

Categories:

О В.В. Ерофееве. Две книги, встреча с Ольгой Седаковой и размышления



Именно на Венедикте Ерофееве сошлись несколько точек этого тяжёлого года. В 2018-м ему исполнилось бы 80 лет (что, конечно, для него самого было бы странной датой и цифрой - он предпочёл уйти в 51, и по-другому, кажется, быть не могло, такую нагрузку выбрал себе, такие мученья, и расставаться с ними и преодолевать их - не захотел).

Он одногодка моей мамы. Его день рожденья - на один день раньше моего. Я родилась после Венички… :) Ну, только, конечно, на 33 года и 1 день позже. Чем дальше, тем мне яснее, что он очень близок, что он прав. И яснее с ним связь. Две книги, которые я за последний месяц о нём прочитала, отложив всё другое в сторону, доказали это. А ещё - заставили буквально его увидеть. Благодаря дневникам Натальи Шмельковой - в последние его годы и дни, благодаря книге Олега Лекманова, Михаила Свердлова и Ильи Симановского - в объёме.

Он несколько раз проникал в мою жизнь со своими «Петушками». Впервые - когда я увидела на каком-то развале или в киоске тоненькую книжечку. Это был год 89-й-90-й. Я её купила, села в электричку на Курском вокзале. И поехала к себе домой. В Новогиреево. Где родилась, жила и живу до сих пор. Живу и теперь, и, когда не езжу куда-нибудь, то каждый день хожу, наматываю круги по 10-15 км и слушаю на своем айфоне аудиозапись авторского исполнения «Москвы-Петушков».

Вот уже почти десять лет я регулярно бываю в связи с работой и просто так и во Владимире (с Владимиром был связан и мой дед), и в Покрове, и в Орехово-Зуеве. А в Петушки (которые … «Он стороной не обходил. Он часто ночевал там при свете костра, и я во многих тамошних душах замечал следы Его ночлега - пепел и дым Его ночлега. Пламени не надо - был бы хоть пепел и дым») непременно собираюсь очень скоро. После этих проклятых праздников. И как только выздоровлю. Так что эта связь именно с Владимирскими краями у меня, как и у Венички, тесна.

Когда я впервые (в электричке с Курского на Новогиреево) прочла (пробежала, пролистав, бегло) «Москву-Петушки (89-90-й годы), я была абсолютнейше и совершенно уверена, что это было тогда и написано. Прям вчера. А вот сегодня я книжку купила. Слишком уж совпадали все связи. «Петушинские» и конца 80-90-х. Слишком уж прямое, как мне тогда казалось, было попадание во время. Прямо в серединку. Да и работали мы тогда возле Курского (дурацкий театр-студия), в ста метрах от. Да и ездила я на электричках (любила всегда больше электрички, чем метро). А оказывается, и написана книга была за два года до моего рождения, и Курский вокзал был даже не тот! Мне было так странно узнать это… Ведь мы с моим другом (который сегодня уже не живёт больше, ибо тогда, с тех примерно времён, и начал, условно, «Веничкин» путь - с коктейлями, да так и не выбрался из коктейлей, а затем - капельниц, вытрезвителей и, под конец, своих самых страшных и ужасающих видений, да так и кинулся под колёса КАМАЗа на МКАДе), читая, друг у друга вырывая из рук этот текст («завтра чтоб вернул! Книга же моя!» - «Ладно. Вот только для «слезы комсомолки» всё куплю и верну!»), так и представляли себе и наш Курский, и то, как он, Веничка, идёт по нашим улицам (Чкалова - теперь Земляному и т.д.) и неизменно попадает на Курский вместо Кремля, и видит буквально то же самое, что видим каждый день мы. Среда - в деталях. Хотя среды как таковой в поэме не так уж и много (она - подспудно очень сильна при этом), но я была абсолютно уверена, что среда конца 80-х-90-х и есть то, что заключено между строк «Москвы-Петушков». И повсеместное питьё. И «философия». И персонажи и типажи. И даже самые ужасные, самые безоглядно безысходные странички заключительных частей поэмы. Всё - о нас. О людях и поколении слома эпох.

Да, наше время - о котором говорю, из которого я (а я - именно из конца 80-х-90-х!) - это время не создания, а официального выхода в печати «Петушков». И время, когда, как метко выразилась в Дневниках Наталья Шмелькова, «вдруг он стал всем нужен». Стали ставить. И вот это вот «студийное бурление», которое ощущали и мы сами, и в нём, в этом «бурлении» и сами бурлили. И именно там, на этой, тогда живой и интересной, студийной платформе Театра МГУ Славутин замутил «Вальпургиеву», и именно она, а не «малобронновская» постановка Венедикту нравилась.

Ольга Александровна Седакова, видео встречи с которой мне хотелось бы предложить вашему вниманию, и во время этой встречи, и в своих текстах о Венедикте Васильевиче и «Петушках» отмечает важнейшие вещи. Я остановлюсь на некоторых из них.

Во-первых, в одном из текстов (и все статьи, и вообще сайт рекомендую!), а точнее - в эссе, названном автором «Несказанная речь на вечере Венедикта Ерофеева» (хотя текст и был написан как речь для «Вечера двух Ерофеевых»), Ольга Александровна говорит о первом впечатлении после прочтения поэмы:

«И все-таки я скажу об одном моменте этого содержания, который в первом прочтении потряс меня больше, чем парадоксальный гуманизм «полюбите нас черненькими», чем антиколлективистская этика, чем социальная критика неслыханной тогда рискованности. Меня поразило другое: катастрофическая разомкнутость сознания, состояние человека, увидевшего нечто такое – или узнавшего себя видимым чем-то таким, что после этого рушится все и, собственно, нечего остается делать. Вещи после этого различаются так: все никчемно, но это особенно никчемно. Никчемно и не то, потому что есть нечто другое, и только это другое имеет право быть. И не имеет возможности быть.

Мне хочется, чтобы при этом не вспоминали пошлых терминов вроде «пограничной ситуации». Эти «пограничные ситуации» случаются с каждым, но то, что происходит с героем «Петушков», случается с людьми редко. Точнее: они редко умеют не справиться с этим, потому что случившись вполне, оно съедает всю остальную жизнь. Жить после такого уже не придется: остается только пропасть – или спасаться.

И вот этому веселому ужасу крушения относительных ценностей (а какие не таковы?) и потусторонней свободе на развалинах (или куда хочешь, потому что все равно некуда идти) нет, наверное, лучше названия, чем «Москва-Петушки, октябрь 1969 года, на кабельных работах».

Второй важнейший момент, на котором Ольга Александровна останавливается уже во время встречи 15 декабря 2018 года, касается одного открытия. Действительно, на  факт, который она отмечает который хочу отметить и я, никто пока внимания не обратил. Но для меня он имеет значение очень важное. Ольга Александровна говорит о близости «Петушков» и «Исповеди» Блаженного Августина. И дело здесь заключается не только в близости тем, идей, каких-то абстрактных категорий. Дело заключается в близости характера посыла! В характере «вертикального», без посредников, а потому очень смелого, на грани вызова, разговора с Богом! «Исповедь» Августина - это выкрик. Выкрик - и «Петушки».

В начале «нулевых» у меня произошло знакомство с Борисом Юханановым - учеником Анатолия Васильева, режиссёром, искателем, ныне - руководителем Электротеатра «Станиславский» и, фактически, после всех своих скитаний, - мэтром, а тогда человеком, который набрал актёрский курс, снимал квартиру возле метро Университет, почти пустую, только доверху наполненную кассетами VHS; человеком крайне рассеянным, но готовым практически незнакомому (я) рассказывать и показывать буквально всё, что им сделано, отвечать на любые вопросы, сидеть часами и разговаривать, разговаривать. Он пригласил меня приходить на свои занятия, которые проходили тогда почему-то в Театре кошек Куклачёва (зато никто не выгонял до самой глубокой ночи). Занятия со студентами своего  курса. Об этих встречах и о том периоде можно много рассказывать, это было чрезвычайно любопытно, но времени и места для этого нужно гораздо больше, чем есть тут.

Так вот, однажды, на одно из занятий Юхананов принёс небольшую книжку и сказал студентам, что  со следующего учебного года они начинают работу над разбором «Исповеди» Блаженного Августина. Он предварил своё  великолепное чтение нескольких отрывков словами о том самом «вертикальном разговоре с Богом!» Есть вещи, которые, если они сказаны в нужное для тебя время - попадают в тебя и остаются в тебе навсегда. Ещё, конечно, важно, кем они сказаны и как. Юхананов, «на волне» которого я тогда находилась и потому слышала многое из сказанного им, сумел вложить в мою голову не просто мысль о «вертикальности разговора», но и сверхсмысл, саму суть этой мысли.

«Вертикальность» означает абсолютную и безоглядную смелость. Одновременно - катастрофу. Полнейший крах. Потому что человек, выходя на эту «вертикаль», заглядывает туда, куда не должен, узнаёт то, что никак уже его не спасёт. Августин размыкает все запоры. Ерофеев делает абсолютно то же самое. И, что самое интересное и важное - он делает это в том же самом ключе и стиле, что Августин - когда слова и фразы буквально нанизываются друг на друга; когда человек, будучи в состоянии лихорадочном, близком к самой горячей точке («белая горячка» у Венички, пограничное состояние между реальностью и предсмертным сном у Августина), делать уже ничего не может, а может только говорить, говорить, говорить! А почему? А зачем говорить? Ведь лучше молчать, лучше молиться усердно и, таким образом, надеяться получить благословение от Бога. И, кажется, уже чувствовать, усыплённый своими молитвами, что вот оно, благословение… Активно вопрошая - и не получая никакого ответа! - Августин и Веничка обречены это делать до самого конца. И никогда ничего не узнать.

Ольга Александровна в самом конце встречи приводит слова Августина. Какие - посмотрите, узнаете.

А у меня - другая цитата из «Исповеди». И, на мой взгляд, это и есть свидетельство катастрофы человека, которому, как и Веничке, открылось  то, после чего уже только «пропасть - или спасаться»:  «Признаюсь Тебе, Господи, я до сих пор не знаю, что такое время, но признаюсь, Господи, и в другом: я знаю, что говорю это во времени, что я долго уже разговариваю о времени и что это самое «долго» есть ничто иное, как некий промежуток времени. Каким же образом я это знаю, а что такое время, не знаю? А может быть, я не знаю, каким образом рассказать о том, что я знаю? Горе мне! Я не знаю даже, чего я знаю. Вот, Боже мой, я пред Тобою: я не лгу; как говорю, так и думаю. «Ты зажжешь светильник мой, Господи, Боже мой, Ты осветишь тьму мою». [Пс 17:29].

И последнее. Что ещё открывает, предполагая, Ольга Александровна. И это действительно, похоже, так. Веничка из «Петушков» - это не живой человек. Это человек, давно умерший и вынужденный проходить по тому же кругу - кругу ада, но и кругу алкоголика: от Курского вокзала - через электричку - до Кремля. Так и не доехав до благословенных Петушков. А завтра он вновь проснётся на лестнице незнакомого дома и пойдёт, как и назначено ему, на Курский вокзал. И пройдёт через всё тот же ад. Чтобы никогда не прийти в сознание.

Перечитывая  в своей жизни «Петушки» несколько раз, в разном возрасте, я (так - с «Войной и миром» Толстого) при каждом прочтении удивлялась разному. Естественно, возникала мысль и о том, что «что-то не то, какая-то бесконечная обречённость на повторение, на круг», но мысль эта отчётливо не оформлялась. Теперь вот - пришло.

Такие дела…

Посмотрите видео.

Почитайте написанное Ольгой Александровной:

Несказанная речь на вечере Венедикта Ерофеева

О Венедикте Ерофееве. Москва-Петушки

Пир любви на «Шестьдесят пятом километре» или Иерусалим без Афин

Очень советую, разумеется, и книги, о которых говорю здесь.

Вот такая важная точка у меня в этом году.




Tags: Личность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments